17:35 

книжное

faolchu
За пределами знания о злодеянии и добродетели есть поле. Я жду тебя там.
Вчерашней ночью наконец-то дочитал «Возлюби ближнего своего». Не знаю даже, как так получилось, что именно эту книгу я постоянно откладывал и никак не мог собраться выделить время, чтобы ее дочитать - она интересная и персонажи вызывают симпатию, просто не вовремя видимо, мы нашли друг друга.
Есть во всех этих эмигрантских историях нечто до смешного узнаваемое: вечные паспорта, визы, их отсутствие, чужие дома, чемоданы, границы, "распродажи" сохранившихся личных вещей, всеобъемлющая неизвестность, превращающая завтрашний день в нечто такое, о чем лучше не думать - его можно проклинать, ему можно радоваться, но никак не раньше, чем оно станет твоим сегодня. У Ремарка все это, как правило отдает беспросветной безысходностью, которая свойственна и не эмигрантским сюжетам; такое время - беспокойное, переворачивающее с ног на голову все привычные устои, сводящее на нет уверенность в чем бы то ни было и вызывающее своеобразное "привыкание": к несправедливости, смерти, страданиям.
По сути, все произведения Ремарка - длинный этический "трактат" о смысле жизни и утрате человечности; и конечно, о любви. Только любовь у него, в большинстве случаев, не любовь вовсе, сколько бы ни говорили (в рецензиях и прочих обзорных работах, например) о том, что именно она пробуждает в притупленном сознании героев способность быть человеком - сопереживать, любить, чувствовать. Увы, зачастую она гораздо более похожа на мачту разбитого корабля, за которую отчаянно цепляется уцелевший в крушении. Даже «Время жить и время умирать» рисует именно такую картину, хотя герои - не эмигранты, не "отбросы системы" и они молоды.
Я люблю Ремарка за тематику, которая мне интересна и за умение красиво и верно описывать состояние героев, события происходящие в их внутренних мирах и не менее красивую, детальную фоновую картину. Тем не менее, до «Возлюби ближнего своего» я не встречал у него героев, чья сущность вызывала бы у меня интерес. Мне нравилось наблюдать за хитросплетениями судеб, практически безотносительно тех, кому они принадлежали или, вернее, кто принадлежал им. В этом, пожалуй, !вся фишка" - в остальных книгах действующее лицо - судьба, она главный герой, который живет, развивается, принимает решения, а люди не более чем ее выразительные средства. Не поручусь сходу за «Искру жизни», ее надо бы хотя бы выборочно перечитать.
В «Возлюби ближнего своего» у меня завелся любимый персонаж и еще несколько тех, кто мне просто нравится. Людей, которые действуют осознанно, даже если плывут по течению, которые не убиваются о потерянное, даже жалея о потере.
Людвиг и Рут могли похожи на остальные Ремарковские пары но они не отказывают себе в праве любить и быть любимыми, строить свое счастье и радоваться ему. Полюбившийся мне Штайнер по факту самоубивается о свою любовь, но он тоже делает это с полной осознанностью своего выбора, без душевных терзаний. Керн, хоть и грустит о друге, принимает его последний подарок - пропуск в жизнь для себя и своей любимой. И мне думается, что они не положат свою жизнь на алтарь вечного долга перед погибшим товарищем, а напротив сделают все, чтобы она была достойной "расплатой" за всю его помощь (не в плане посыпания головы пеплом, а достижения искреннего стремления к счастью, которого тот им и желал).
Да, кажется, в «Искре жизни» наблюдалась как раз та самая осознанность выбора; даже там, где его вроде бы нет и быть не может.

MAJ он же UPD
Совсем забыл, что хотел повесить в эту запись одну цитату с очень красивой и выразительной сценой.

«Было десять часов вечера. Штайнер, Марилл, Рут и Керн сидели в «Матушке Марго». Официанты уже начали сдвигать стулья, мыть пол и чистить его вениками. Кошка у кассы потянулась и спрыгнула вниз. Хозяйка дремала, плотно закутавшись в вязаную кофточку. Лишь изредка она открывала глаза, чтобы посмотреть, все ли в порядке.
— Думаю, что нас уже собираются попросить об уходе, — сказал Штайнер, подзывая официанта. — К тому же уже время. Пора идти к Эдит Розенфельд. Сегодня приехал отец Мориц.
— Отец Мориц? — спросила Рут. — А кто это?
— Отец Мориц — это ветеран эмигрантов, — ответил Штайнер. — Ему уже семьдесят пять, маленькая Рут. Он знает все границы, все города, все отели, все пансионы и частные квартиры, где можно жить, не заявляя об этом в полицию, и тюрьмы пяти государств — очагов культуры. Его зовут Мориц Розенталь, а родом он из Годесберга-на-Рейне.
— В таком случае я его знаю, — заметил Керн. — Переходил с ним однажды границу. Из Чехословакии в Австрию.
— А я из Швейцарии в Италию, — сказал Марилл.
Официант принес счет.
— Я тоже несколько раз переходил с ним границу, — сказал Штайнер. — Нам можно захватить бутылку коньяку с собой? — спросил он официанта. — Курвуазье. Разумеется, по той же цене.
— Минуточку, я спрошу хозяйку.
Официант направился к дремлющей хозяйке. Та приоткрыла один глаз и кивнула. Официант вернулся, достал с полки бутылку и подал ее Штайнеру. Тот сунул ее в боковой карман пальто.
(...)

Эдит Розенфельд была маленькой, совершенно седой женщиной шестидесяти шести лет. Она приехала в Париж два года назад, вместе с семью детьми. Шестерых из них она уже определила. Старший сын, врач, уехал на войну в Китай; старшая дочь, филолог из Бонна, получила с помощью комитета беженцев место горничной и уехала в Шотландию; второй сын сдал в Париже государственные экзамены по юриспруденции, но, не найдя практики, устроился официантом в отеле «Карлтон» в Каннах; третий записался в иностранный легион; четвертый уехал в Боливию; вторая дочь жила на апельсиновой плантации в Палестине, Остался только самый младший сын. Комитет помощи беженцам пытался устроить его шофером в Мексике.
Квартира Эдит Розенфельд состояла из двух комнат: большой, где она жила сама, и поменьше — для ее последнего сына Макса Розенфельда, фанатически преданного автомобилям. К тому времени, когда туда пришли Штайнер, Марилл, Керн и Рут, в обеих комнатах уже собралось человек двадцать — все беженцы из Германии. Некоторые имели разрешение на работу, но большинство его не имело. Кто мог, захватил с собой немного выпить. Почти все принесли с собой дешевое французское красное вино. Штайнер и Марилл сидели со своим коньяком, словно два краеугольных камня. Они щедро разливали коньяк направо и налево, чтобы избежать ненужной щепетильности.
Мориц Розенталь пришел в одиннадцать часов. Керн с трудом узнал его. Менее чем за год он, казалось, постарел лет на десять. Лицо его было изжелта-бледным, без единой кровинки; шел он с трудом, опираясь на палку черного дерева с ручкой из слоновой кости.
— Эдит, старая любовь моя! Вот я и снова здесь, — произнес он. — Раньше прийти я не мог. Чувствовал себя очень усталым.
Он нагнулся, чтобы поцеловать ей руку, но у него ничего не получилось. Эдит поднялась — легко, как птичка. Она взяла Морица за руку и поцеловала его в щеку.
— Кажется, я старею, — произнес Мориц Розенталь. — Не могу больше целовать тебе руки. А ты целуешь меня прямо в щеку — и хоть бы что! Да, если бы мне было только семьдесят!
Эдит Розенфельд взглянула на него и улыбнулась. Ей не хотелось показывать ему, что она испугана его жалким видом. А Мориц Розенталь не показывал ей, что догадывается о ее мыслях. Он чувствовал себя спокойно и радостно — он приехал в Париж, чтобы дожить в этом городе свои последние дни.
Мориц Розенталь огляделся.
— Сколько знакомых лиц, — сказал он. — Те, у кого нет своего дома, часто встречаются друг с другом. Странно, но это так… Штайнер, где мы виделись с вами последний раз? В Вене, правильно? А с Мариллом? В Бриссажо, а позднее — в Локарно, когда находились в полиции под арестом, верно?.. Ба! Да здесь и Классман — Шерлок Холмс из Цюриха! Да, память моя еще кое на что годится! Здесь и Вазер! И Брозе! И Керн из Чехии! Майер — друг карабинеров в Палланцо! О, боже ты мой, дети! Куда ушло старое чудесное время?! Теперь уже все не так. Ноги отказываются служить.
Он осторожно сел на стул.
— Откуда вы теперь, отец Мориц? — спросил Штайнер.
— Из Базеля. И скажу вам одно, дети: избегайте Эльзаса! Будьте осторожны в Штрассбурге и избегайте Кольмара. Атмосфера там, как в тюрьме. Матиас Грюневальд и Изенхаймер Альтар ничего не смогли сделать. Три месяца тюрьмы за нелегальный въезд в страну. Любой другой суд осуждает самое большее на пятнадцать дней. А там, если попадешься второй раз, сразу получишь полгода. К тому же и тюрьма — настоящая каторга! Избегайте Кольмара и Эльзаса, дети. Идите через Женеву.
— Как сейчас в Италии? — спросил Классман.
Мориц Розенталь взял рюмку с вином, которую поставила перед ним Эдит Розенфельд. Рука его заметно дрожала, когда он ее поднимал. Ему стало стыдно, и он снова поставил рюмку на стол.
— Италия наводнена немецкими агентами, — сказал он. — Там нам больше нечего делать.
— А в Австрии? — спросил Вазер.
— Австрия и Чехословакия — это ловушки. Франция — вот единственная страна в Европе, где мы еще можем жить. Всеми силами старайтесь удержаться здесь.
— Ты слышал что-нибудь о Мэри Альтман, Мориц? — спросила через какое-то мгновение Эдит Розенфельд. — Последнее время она жила в Милане.
— Сейчас она работает горничной в Амстердаме. А дети ее находятся в Швейцарии, в приюте для эмигрантов. Кажется, в Локарно. А муж — в Бразилии.
— Ты разговаривал с ней?
— Да, незадолго до ее отъезда в Цюрих. Она чувствовала себя очень несчастной. Ведь семья ее оказалась разбросанной по всему свету.
— А вы знаете что-нибудь об Йозефе Фесслере? — спросил Классман. — Он ждал в Цюрихе вида на жительство.
— Фесслер застрелился вместе со своей женой, — ответил Мориц Розенталь таким спокойным тоном, будто рассказывал о разведении пчел. Но на Классмана он не смотрел. Он смотрел на дверь. Классман промолчал. Никто из присутствующих тоже не произнес ни слова. Минуту в комнате царило молчание. Каждый сделал вид, будто ничего не слышал.
— А вы не встречали где-нибудь Йозефа Фридмана? — наконец спросил Брозе.
— Нет, не встречал, но я знаю, что он сидит в тюрьме в Зальцбурге. Его брат вернулся в Германию и, кажется, сидит в исправительном концлагере. — Мориц Розенталь взял обеими руками свою рюмку — осторожно, словно кубок, — и медленно выпил.
— А что сейчас поделывает министр Альтгоф? — спросил Марилл.
— У того дела блестящи. Работает шофером такси в Цюрихе. Имеет разрешение и на жительство, и на работу.
— Ну, еще бы! — произнес коммунист Вазер.
— А Бернштейн?
— Бернштейн — в Австралии. Его отец — в Восточной Африке. Больше всего повезло Максу Мею — он стал ассистентом зубного врача в Бомбее. Разумеется, нелегально, но, тем не менее, он — при деле. Левенштейн сдал в Англии все экзамены на юриста и работает сейчас адвокатом в Палестине. Актер Гансдорф — в государственном театре в Цюрихе. Шторм повесился. Ты знала в Берлине правительственного советника Биндера, Эдит?
— Да.
— Развелся с женой. Чтобы карьера не пострадала. Был женат на одной из Оппенгеймов. А жена его отравилась вместе с двумя детьми.
Мориц Розенталь на минуту задумался.
— Вот приблизительно и все, что я знаю, — сказал он потом. — Остальные продолжают блуждать по странам, но их стало гораздо больше.
Марилл налил себе коньяку. Для этого он использовал стакан, на котором красовалась надпись «Qare de Lyon». Этот стакан был воспоминанием об его первом аресте, и он таскал его повсюду с собой.
— Поучительная хроника! — заметил он, залпом выпив коньяк. — Да здравствует уничтожение личности! У древних греков на первое место ставился ум, в более поздние времена — красота, еще позднее — болезни. А теперь на первое место вышли преступления! История мировой культуры — это история страданий тех людей, кто ее создавал.
Штайнер с ухмылкой посмотрел на него. Марилл в ответ тоже ухмыльнулся. И в этот момент с улицы донесся колокольный звон. Штайнер взглянул на людей, собравшихся в комнате и занесенных сюда ветром судьбы, и поднял свою рюмку.
— Приветствуем тебя, отец Мориц, — сказал он. — Король бродяг, последний потомок Агасфера, вечный эмигрант! Только дьяволу известно, что нам принесет грядущий год! Да здравствуют люди подполья! Пока ты жив — еще ничто не потеряно!
Мориц Розенталь кивнул. Он вытянул свою руку с рюмкой в сторону Штайнера и выпил. В глубине комнаты кто-то рассмеялся. А потом наступила тишина. Все смущенно переглянулись, словно их застали за чем-то непозволительным. На улице трещал фейерверк. Мимо дома с шумом и гудками проезжали такси. На балконе дома напротив мужчина маленького роста, в жилетке, но без пиджака, поджег трубочку с зеленым праздничным порохом. Фасад дома заискрился. Зеленый свет ослепительно засверкал и в комнате Эдит Розенфельд, сразу превратив ее во что-то призрачное и нереальное, словно это уже была не комната в парижском отеле, а каюта затонувшего корабля, глубоко под водой.»

@темы: философское, книги

URL
Комментарии
2016-09-09 в 17:50 

Лиадан
"Это Вария, детка!" (с)
faolchu, Это Ремарк, как я поняла? Не знала об этом романе... Мне он сейчас пойдет или слишком безысходен?

Про любовь соглашусь наполовину. Да, во "Время жить и время умирать", они хватаются за любовь. Лишь бы остаться людьми, я думаю, спастись хоть не телом, но душой. И все равно их очень жалко. А "Три товарища"? Там любовь не соломинка, не мачта, даже со стороны больной чахоткой женщины. Они оба сознательно принимают любовь... и смерть.
Даже в "Искре жизни" есть маленькая любовная линия. И не безысходная, несмотря на то, где началась. Ей и заканчивается роман - они прошли через ад, они любят друг друга и перед ними целая жизнь.

И прочитай, плиз, "Молодых львов"! Да, не Ремарк, но очень, очень интересно! Кино только не смотри.

2016-09-09 в 18:41 

faolchu
За пределами знания о злодеянии и добродетели есть поле. Я жду тебя там.
Лиадан, Ремарк, конечно. Я его наконец-то дочитал.
В том и вся прелесть, что этот роман не безысходен и даже заканчивается хорошо. И герои, в кои-то веки позитивные - у них, естественно, жизни далеко не сказочные и судьбы не подарочные, но они об это не убиваются всю дорогу.

Вот про любовь я раньше, откровенно говоря, не думал особо, но на контрасте с этой книгой очень уж четко видно разницу. Я "Три товарища" либо не читал вообще, либо читал очень давно, либо столь же давно всего лишь смотрел кино - не помню. Но насколько припоминаю, там привычная для Ремарка картина. У него "любящие" либо страдают, что осложняют жизнь друг другу и один другого не заслуживает, либо как раз цепляются, как за последнюю надежду (что тоже вариант, но у них это то по воле случая, то с каким-то даже не надрывом, а простите, нарывом), либо по сути внутри себя страдают поодиночке от какой-нибудь да нечестности перед собой или ближним.
В «Возлюби ближнего своего» (очень, кстати, интересно почему именно такое название) Рут с Керном тоже сильно завязаны друг на друга и с периодичностью выдают что-то в духе "ах я бы без тебя повесился/повесилась", но тем не менее не убиваются об это чувство, напротив, оно мотивирует их действовать осмысленно. А им, при прочих равных, лет по 20 с небольшим (ему к концу романа 22, ее возраст не помню, чтобы уточнялся, но они оба не успевшие доучиться из-за расовых законов студенты) - молодости всякая дурь очень даже свойственна, казалось бы.
«Искру жизни» я вообще нежно люблю. Там как раз тоже... Можно сказать, там просто дальше убиваться уже некуда, так как все сделали за тебя - остается либо сдохнуть, либо найти в себе силу и желание жить, не загадывая, не жалея о лучшем, не думая о справедливости, но и не схоронив себя заживо отказом от всего. Тут кстати очень тонкая грань и гора пищи для бесед об отказе губительном и отказе целебном, о губительном и целебном смирении и т.д. Там люди совсем на грани - у них и возможности и выбор весьма ограничены - все, абсолютно все приходится создавать самим из себя. У эмигрантов, солдат не согласных с режимом и т.п. все-таки проще. Они хотя бы живут в мире и могут, к примеру, напиться, завязать роман со случайной женщиной и т.п. У них есть какое-то внешнее, за которое можно цепляться. Заключенные по сути живут уже во враке затонувшего корабля на дне океана.

Я кино смотрел. Но ничего не помню - я был мелкий тогда. Может, как нибудь дойду. Обещать ничего не могу. Я эту книгу, хотя она мне и понравилась очень долго читал...

Еще одна хорошая цитата. Про жизнь, передряги и отношение ко всему этому:

«В один из воскресных дней, после обеда, когда вход в Лувр был свободным, Марилл пригласил их отправиться туда.
— Зимой, чтобы убить время, вам обязательно нужно ходить куда-нибудь, — сказал он. — Голод, пристанище и время — постоянные проблемы эмигрантов, и они ничего не могут с ними поделать, потому что не имеют возможности работать. Голод и забота о ночлеге — это два смертельных врага, но с ними еще можно бороться, а время, уйма пустого бесполезного времени — это враг, который крадется тайком и пожирает их энергию. Ожидание утомляет, призрачный страх парализует волю. И если двое первых нападают на эмигрантов открыто, и они должны обороняться или погибнуть, то время подкрадывается незаметно и разрушает душу. Вы еще молоды, не просиживайте свое время в кафе, не жалуйтесь на трудности, будьте всегда бодрыми. И если порой вам будет тяжело, идите в большие парижские залы ожидания — в Лувр. Зимой он отапливается. Лучше изливать свою печаль перед картинами Делакруа, Рембрандта или Ван Гога, чем перед рюмкой водки или в окружении бессильной жалости и злости. Это говорю вам я, Марилл, который предпочитает сидеть перед рюмкой водки. Иначе я бы и не стал держать эту назидательную речь.»

URL
2016-09-10 в 17:34 

Лиадан
"Это Вария, детка!" (с)
faolchu, Прочитала цитату. А как же они... когда немцы взяли Францию? Зачем они вообще бежали во Францию, она оказалась той же ловушкой?
И, честно говоря, страшно. Страшно от этих изломанных судеб.

2016-09-10 в 19:22 

faolchu
За пределами знания о злодеянии и добродетели есть поле. Я жду тебя там.
Лиадан, дальше пошли, наверное. Те, кто там оставался. На тот момент, когда они туда бежали, Франция казалась последним прибежищем таких вот безотечественных.
Я всегда любил книги от которых страшно. А еще я считаю их душеполезными: во-первых, понимаешь что сам не докатился еще или докатился, хотя причин у тебя куда меньше, чем у тех, кто умудрялся жить и находить силу и смысл в тех условиях, а значит можно выбраться, или же то, что докатиться не хочешь и предотвратить подобные повороты собственной судьбы (там, где это возможно) и т.п. и т.д.

URL
2016-09-11 в 05:28 

Лиадан
"Это Вария, детка!" (с)
faolchu, Гм... Ничего не могу сказать определенного про книги, страшные в реализме. Люблю ли я их, нет. Я их читаю, если попадаются. Люблю, если зацепят. Но страшный реализм может быть и в фэнтэзи, а душеполезными - сказки. Да и прочие книги тоже.

Я вот незадолго до этого прочитала "Забытый сад". Страшно потрясло. До основ Мироздания.

2016-09-11 в 14:22 

faolchu
За пределами знания о злодеянии и добродетели есть поле. Я жду тебя там.
Лиадан, а я и не подумаю спорить. Все вообще может быть душеполезным, если уметь посмотреть на него с нужной стороны. Вредным, впрочем, тоже.

Почитал описание. На первый взгляд кажется приключенчески-детективной историей. Любопытно, что там внутри такое. Расскажи?)

URL
2016-09-13 в 06:12 

Лиадан
"Это Вария, детка!" (с)
faolchu, Понимаешь, в двух словах не расскажешь. Оно и правда... несколько детективное. Все начинается с того, что, накануне Первой Мировой, на пристани в Австралии находят девочку трех лет. Кто она, откуда - ничего не помнит. Ее удочеряет добрая семья, но на совершеннолетие отец открывает ей правду - что она не родная, а взялась неизвестно откуда. И вот всю жизнь девочка/женщина/бабушка пытается узнать кто она. Потом она умирает и уже ее внучка продолжает доискиваться правды.
Там... такое переплетение времен - со времени Джека-Потрошителя и до нашего времени, причем эти времена-воспоминания появляются как вспышки, нехронологически, там такое удивительное переплетение судеб... и трагические ошибки, там такая всеполощающая преданность и дружба, и предательство, и наказание, и нелепая трагедия... Все как в заброшенном саде - переплелось корнями, стеблями, проросло и хранит свою тайну. И до боли трагическая судьба Сочинительницы... Сказочницы...

Это просто надо сидеть и полностью пересказывать книгу. Или читать ее.

Как жаль, что у автора пока только две книги, но и другая ее тоже хороша. Может, более предсказуемая, но там тоже прошлое через призму настоящего. И как-то печально читать о молодости, когда это уже прошлое, а настоящее - дряхлая старушка, и вот она умирает, а воспоминания живут, записанные. И думаешь - как же быстро летит наша жизнь, слишком быстро... И мир, который она вспоминает - это мир Аббатства Даунтон, который, ты знаешь, я так нежно люблю.

     

левые берега Ахерона

главная